- Я добровольно решил идти на фронт. Я пошёл в ополчение. Так как я был здоровый, видный парень, я смог обмануть: сказал, что мне есть 18. Меня приняли и сразу же отправили под Смоленск. Наш комсомольский батальон отправили под Вязьму строить противотанковые рвы. Представьте: один лес, через 5 километров ещё лес. Это расстояние нужно было перекрыть рвом, глубиной 3 метра. Немецкие Мессершмитты вылетали и “крошили” нас, а мы как у Высоцкого: «На снегу кувыркаются волки, превратившись в живую мишень…» Самое печальным и трагическим стало то, что немцы обошли наши рвы и окружили нас вместе с двумя советскими армиями - больше ста тысяч человек. Выживал только один из десяти. Мы шли по трупам, бежали просто, а немцы били нас, как баранов. Мы только отстреливаться могли. Появится наш самолёт – на него тут же десять немецких налетает.

 

Что такое голод, я узнал тоже там: могли не кормить 3 дня, а потом выдать по полстакана пшена и полстакана сахара. Многое пришлось пережить. Когда я приехал домой, у меня были седые вески. В 16 лет.

 

Потом я работал пожарным, по ночам тушил на крышах зажигательные бомбы. Затем пошёл работать на военный завод. Там я проявил себя сообразительным парнем. Меня стали обучать наладке автоматических станков. Через два года мне дали высший разряд наладчика. Я как приловчился: разложу все отвёртки и ключи по размерам, никуда не смотрю и ничего не ищу, протягиваю руку, беру, работаю и кладу на место. Так я стал делать 200 деталей, вместо 100. А начальником цеха у нас был сын знаменитого изобретателя пулемёта Дегтярёва, который был основным стрелковым оружием до автомата Калашникова. И мне этот начальника цеха каждую неделю по стахановскому талону выдавал.

 

 

- У меня мать из деревни, отец тоже. Мать штопала красноармейцам бельё. Отец погиб в 1942 году. Дядя не вернулся, он там же был под Вязьмой окружен, где и я. Борис Давыдович мне говорит: «Ты должен первый в ваших родах получить диплом и иметь высшее образование. Парень ты толковый». Борис Давыдович руководил моим воспитанием, был этаким духовным наставником, как сейчас принято говорить. Короче говоря, я 12 часов работал, с 8 до 8, и к половине девятого шёл на занятия четыре раза в неделю. Школу закончил с серебряной медалью. Так и готовился.

Занимался я или в обед, или в воскресенье. А воскресений было мало, потому что на заводе, где я работал, делали оптические приборы для винтовок, для танков, для самолётов, для подводных лодок. А если приборов нет, значит, танки стоят.

 

 

- Тогда с медалью можно было без экзаменов. Надо было только собеседование пройти и всё. Вот я прихожу на собеседование, сразу с завода, гимнастерка нараспашку. Тут по коридору идет Серёжка, мой товарищ. Он как увидел, что я в таком виде на собеседование пришёл, дал свой пиджак и галстук. Сейчас расскажу вам анекдот. В нашем ателье мужчина заказал костюм. Пришёл на примерку, а рукава короткие. Он возмутился, а портной ему отвечает: «Вы рукава натяните, а руки втяните». Ну хорошо, руки втянул, а на спине пузырь огромный образовался. Портной опять советует: «А вы согнитесь». Хорошо, согнулся, тут оказывается, что пиджак ещё и короткий. «А вы колени подогните», – говорит портной. В это время мимо едет машина с туристами. И он из ателье выходит, хромает, ноги подогнуты. Мастер выходит и говорит:: «Урод уродом, а пиджак-то как сидит!» Так же и я был.

 

Проходить собеседование я приехал ещё на Моховую, в старое здание МГУ. В приёмной комиссии сидело человек 15 и во главе сидел Силин, начальник по кадрам. У него «мышиный» костюм, на погонах большие звезды. Даже страшно. Рядом тоже «мышиные» мундиры сидят. Меня начали расспрашивать: где родился, где учился. Потом Силин говорит: «Какой язык изучаете?». Я отвечаю, что немецкий. Начинаю рассказывать о себе по-немецки, он задает вопросы. Чем дальше, тем хуже. Он берет мой диплом и говорит, что, мол, несмотря на то, что у меня по немецкому «отлично» стоит, языка я не знаю. После этих слов я разозлился. Встал и сказал громко: «Товарищ генерал! Я знаю немецкий язык в объёме 10 классов, если мне будет оказана честь быть принятым в этот институт, язык я буду знать в совершенстве». В итоге, я был принят.

 

 

- У нас на курсе было 300 или 350 человек. Сыновья маршалов, генералов, министров, членов ЦК. А рабоче-крестьянская прослойка составляла 10%, и я был там. У меня организаторский талант. Меня в первый же год выбрали в комсомольское бюро курса, потом в комсомольское бюро института, потом из института делегировали и выбрали членом Комитета комсомола Министерства иностранных дел. Но в МИДе я оставаться не захотел. Пришли из КГБ. Просеяли весь наш курс: Проверили родителей, всех родственников. Моя биография позволяла – взяли в КГБ.

 

 

- Сначала сказал, что хочу учить английский. Но его уже разобрали, остался только немецкий и испанский. Немецкий, хоть расстреляй, не хотел учить. Тогда оставался испанский.

 

 

- Примерно через год проходила какая-то литературная конференция. На конференции наши ребята, которые изучают испанский язык, должны были выступать. Меня попросили выступить, рассказать о творчестве Сервантеса. А на конференции все, как Брежнев, достанут бумажку, прочтут и уходят. А я вышел, гимнастёрку поправил и как давай шпарить! И на преподавательницу смотрю, а у неё лицо меняется. У нас преподаватели были, которые ещё детьми в 1937 году были вывезены из Испании в Советский союз. После этого она мне ставила, учу я или не учу, одни «пятёрки». А я язык знал.

 

 

- Я латынь изучал, английский, для работы нужно было также португальский учить. В течение года мы ездили на конспиративную квартиру изучать португальский язык. Все говорят, что это легко, зная испанский. Действительно, легко. Но с другой стороны, и трудно. У меня всё получилось. Меня назначили руководителем группы, где португальский язык был нужен. Там были спецдокументы. Это был тяжёлый труд, я долго над каждым текстом сидел, от первого слова до последней точки. Зато начальник их, не проверяя, сразу подписывал и отправлял. А когда он уходил на другую работу, меня назначили сразу, через две ступени, заместителем начальника отделения. Была сенсация: из опера в замначальника отделения. Для КГБ это было немыслимо.

 

 

- Очень запомнилось, как Молотов пришёл к нам в институт. Я был членом комсомольского бюро. Меня поставили в дверях проверять билеты. Тут подходит Молотов, а я не знал, что это он, и говорю: «Ваш билет». Он молчит. Тут меня в бок кто-то толкает и шепчет, что это Молотов, второе лицо в государстве, Председатель совета министров. Его дочка училась в нашем институте. Дочка Жукова, Конева – все у нас учились. Я извиняюсь и говорю: «Проходите, Вячеслав Михайлович». А он мне руку подал.

 

 

- Конечно, а как иначе? Однажды меня назначили ответственным по одному делу. Рядом с нашим зданием, через дорогу, был забор и за забором – старые немецкие машины. Нам отдали эту территорию, чтобы сделать спортивный комплекс. Моя задача была вывести эти машины, очистить площадку и построить спортивный комплекс. Я вспоминаю: пришли ребята, на курс младше, во главе с Серёжей Микояном. А отец его был Министром торговли и продовольствия. Серёжка был руководителем группы. Они вырыли яму для столба, волейбольного или баскетбольного. И яму вырыли на конус. Нужно ровно. Я начал ругаться, потому что столб-то как стоять будет!? Меня кто-то в бок толкает и говорит: «Ты что орёшь? Это сын Микояна, Серёжа». Я говорю: «Тем более!»

 

В 1948 году в Будапеште проходил фестиваль молодёжи и студентов, и меня в делегацию от нашего института включили. Потом они фамилии перепутали, и вместо меня, Круглова, поехал Крутоголов. Но это неважно. Мне рассказали ребята анекдот, который на самом деле был. В перерыве наши зашли в туалет. Все свои дела сделали, застегнулись и стали выходить. А в это время английская делегация у окна стояла на перекуре. Глава их делегации говорит: «Нас в Оксфорде учили, после того как пописаешь, помыть руки». А Романовский поворачивается и говорит: «А нас в МГИМО учили не мочиться на руки». Вот так наши там отбрили этих англичан.

 

 

- Чем я только ни занимался: правкой переводов, обучением командиров, потом скрытой военной связью. Я виделся с генеральным секретарём португальской партии А.Куньялом, генеральными секретарями мексиканской и аргентинской партий. Я обучал их методам работы и связи в условиях реакционных режимов. Но я же не работал в условиях реакционных режимов, откуда мне это знать? Я встречался с людьми, которые ещё Ленина знали, и они меня обучали.

 

Потом меня бросили на другое задание. В Анголе были большие бои в 1960-х гг. Они обратились к нам за помощью. Поручили мне, конечно. Скрытое управление войсками – это так называется. Приехали человек шесть. Один другого безграмотнее. По-португальски говорили, как по-русски «чаво». Я сначала учил их правильному португальскому языку. Когда выучил языку, времени оставалось мало. И был среди них один толковый парень, самый низший по рангу, но самый умный и самый грамотный - герой Анголы, Дьёго его звали. Родители у него преподаватели. Он знал 3 языка: французский, испанский и свой родной португальский. Я готовил инструкторов. Самый главный, староста группы, был и самым безграмотным. Я их всех звал «Чаво». Но все инструкторы были на вес золота, в том числе и Дьёго: они могли сэкономить тысячи жизней. Когда прощались, Дьёго обнял меня и говорит: «Юрий, мы больше не увидимся. Это моё предчувствие, поэтому я плачу». Потом пришло нам сообщение, что Дьёго погиб в бою.

 

Потом, когда американцы стали нас обкручивать ракетами со всех сторон, наши договорились с Фиделем Кастро, что они нам дадут землю, и мы там построим станцию радиоэлектронного перехвата. Одно время советником министра работал.

 

 

- Да, на Кубе я работал советником у министра. Там у нас был отдельный дом. Латифундист один бежал, оставил этот дом вместе с мраморными лестницами, тремя комнатами, кухней метров 50, гаражом, прихожей, комнатой для прислуги. У меня был паспорт первого секретаря посольства. В магазинах для дипломатов было всё очень дёшево. Была и столовая для холостяков. Всё дёшево: за рубль завтрак, обед и ужин. Мы только обедали.

 

 

- «Подвиг разведчика» смотрели? Там Кадочников лезет в сейф, ищет шифры. Всё было в реальности именно так. Мне было поручено задание, точнее не мне, а контрразведке. Известно было, что приедет аргентинская торговая делегация заключить многомиллионный договор о покупке нами большой партии аргентинского мяса. И нам было дано задание: узнать, на какую цену они согласятся. Для этого сюда из Аргентины прислали торговый код. От нас требовалось добыть этот код и по этому коду расшифровать всё через информатора. Меня включили в эту группу. Сейчас это уже не секрет: за каждым посольством наша контрразведка ведёт наблюдение. Знает личный состав, включая индивидуальные свойства характера каждого. Кто любит выпить, кто любит женщин, кто карьеристы и так далее. Я был помощником руководителя. Я понимал, что от меня много зависит. Группа проникает в чужое посольство, а это считается их территория. Кого там накроют, охрана тут же расстреляет без всяких разговоров. А наши скажут, что это просто бандит какой-то. Перед тем, как отправить группу, всех служащих посольства «растаскивают». Спросите, что означает «растаскивают»? Посла пригласят на приём. Его заместителя в театр. Кому женщину красивую подсадят. Кое-кто уже завербованный есть. Короче говоря, всех гарантированно занимают определенным делом. Вот мы идём. Рация только у руководителя нашей группы. На улице стоят грузовики и милиционеры. В случае если посол вдруг решит приехать, его останавливает милиционер. Если он заартачится и поедет дальше, его грузовиком хлопнут. Всё предусмотрено было. От меня зависело очень многое. Время нахождения на чужой территории было ограничено. Среди вороха сейфовых бумаг нужно было найти то, что нам надо.

 

Ночью мы полезли в аргентинское посольство. Какой сейф открывать? Среди наших, я уж не знаю, то ли это работник КГБ, то ли заключённый. На пальцах у него сточена кожа. Он пробует замок. И подбирает цифры. Ага! 532548. Набираем. Раз, сейф открывается. Вот, это называется медвежатник. Потом подходит «фотограф». Он смотрит минуты две. Тишина полная. Запоминает, что как лежит. Рукой махнёт. Всё приходит в движение. Из сейфа вынимают, приносят мне. Я говорю, что надо, что не надо. Фотографируют. Отчеты, коды, шифры, планы – всё. И торговый код нашли.

 

И вот, идут переговоры, я уже не знаю детали. Допустим, договорились рубль за килограмм. Договорились. Завтра подпись. И вдруг ночью приходит шифр: телеграмма, что они согласны за 90 копеек. А если умножить на тонны, то получится несколько десятков миллионов рублей. Вот что значит наша работа. Значит, обычный путь этой информации такой: перевод телеграммы проходит через регистратуру одну, вторую, МИД, секретариат. Если мы пойдём обычным путём – мы 50 миллионов долларов проиграем. Я взял всё на себя. А это нарушение инструкции! Молотов в это время уже шёл по коридору, чтобы сесть за стол переговоров. Его секретарь догнал и дал записку: «По точным данным КГБ аргентинцы согласны отдать по 90 копеек за килограмм». Он улыбнулся, положил в карман. На переговорах сказал, что если они согласятся по 90 копеек, мы продлим контракт ещё на год. Договор был подписан. В этот же день Молотов позвонил и сказал: «Товарищей, которые имеют дело к этой информации, ощутимо поощрить». Девушек, кто переводил, кто проверял – всем дали оклад, два, три. Мне дали Орден Красной Звезды.

 

 

- В 1949 году у меня в группе был племянник первого секретаря Жуковского горкома КПСС Сергея Перфильева Славка. Он очень хорошо одевался. Я всё студенчество проходил в одной гимнастерке, а он – в шикарных костюмах, курил «Казбек» и занимался боксом. А я занимался коньками. Однажды я пришёл в спортивный зал, а я был парень крепкий, во мне было 75 кг, а там Славка тренируется. Он начал мне рассказывать что-то про бокс, приемы показывать стал. Я ему говорю: «Слава, на мне не показывай». Он никак не отреагировал, и тут я ему как врежу! У меня было такое впечатление, что он приподнялся, перевернулся и потом упал на дощатый пол. И тишина в зале. Он приподнял голову, глаза налились кровью, тут я думаю: «Ну, всё, конец мне», - а он говорит: «Вот это удар!» И потом всегда звал меня в секцию бокса.

 

А я занимался беговыми коньками. У меня до сих пор лежат коньки институтские, но их я купил потом, когда начал зарабатывать. А вначале в секции преподавал первый чемпион России по конькобежному спорту Яков Михайлович Мельников. Его сын учился в Академии внешней торговли, и когда были соревнования, мне по жребию выпало с ним бежать. Он выходит: у него шапочка, свитер, рейтузы и коньки. И я выхожу: шапка у меня ушанка, куртка на мне лыжная, шаровары какие-то непонятные и ржавые коньки. И вот мы с ним бежим. Я парень сильный, на прямом участке я от него ухожу, а на вираже, за счёт техники, он меня догоняет и обходит. Я бегу – лед только трещит. Короче говоря, он меня почти обошёл, потому что я перед финишем упал и финишировал, извините, уже на пузе. Несмотря на это Яков Миронович не включил в состав команды своего сына, а включил меня. Вот какие были люди!

 

Мы с Володей влюбились в одну и ту же девушку, Любочку. Короче, и он, и я были покорены.

 

Сейчас я отвлекусь, объясню. Всех людей я делю на плохих следователей и хороших следователей: плохой следователь в каждом человеке видит преступника, а хороший – в каждом преступнике – человека. Вот я хороший следователь, мне казалось, что Володя – хороший парень.

 

Короче говоря, соревнования по конькам, на которые я попал, проходили в Свердловске, и в течение месяца меня не было. Я приезжаю. Оказывается, что Володя женился на Любочке.

 

Года три назад раздается телефонный звонок. Такой слабый-слабый голос говорит: «Юрий Дмитриевич, это Володя». «Ты», – говорит: «меня прости, я умираю сейчас, а тогда в своё время я тебя оклеветал. Я жалею очень об этом». Ну, я его простил, конечно, что было, то было. Уже больше чем 70 лет прошло, вот ведь как бывает.

 

В 2000 году, в год пятидесятилетия нашего курса, было объявлено, что собираются наши студенты. Вы знаете, столько лысых черепов, столько седых стариков одновременно я ещё никогда не видел. И я всех узнал, фамилии не мог вспомнить, а в лицо многих помнил. Вы знаете, вот сидят ребята, кто был министром, кто послом. Фалин Валентин, который, работая в МИДе писал речи для Хрущёва, работал рука об руку с Громыко; Валентин Зорин, был известнейшим журналистом-международником, сейчас профессор; Калинин Арнольд, который как раз в то время был послом на Кубе.

 

Автор значка МГИМО – это Валера Лоскарёв. Он сам придумал эскиз, нарисовал. Я с ним потом вместе работал. А он влюбился в машинистку, на ней женился, и его сослали в Прибалтику (выговор влепили и послали туда работать). А он был гимнаст и делал стойку на перилах Крымского моста, у старого здания института на Парке культуры, и на руках проходил под мостом, какой смелый был. Он очень хороший художник.

 

Наши ребята работали на радио, в КГБ, в Совете мира. Девушки работали в Совете советских женщин.

 

 

- Язык я выучил здорово, вот даже сейчас что-то по телевизору говорят, я могу перевести запросто!

 

Ко мне приходил мой сосед недавно, у него рабочие из Испании строили дом. И вот они приехали ко мне, я с ними разговаривал, всё понимал.

 

 

- В основном знания. Когда я пришёл работать в КГБ, после МГИМО, я хотел сразу в сенат Рио-де-Жанейро, а меня в какой-то КГБ отправили. Мне знания очень пригодились, потому что иногда я чувствую, что врёт и начинаю выверять информацию; потом языковые знания, конечно, и вообще знания. Я здорово учился, два года получал сталинскую стипендию, двойную. Это когда меня избрали в комсомол института и МИДа, я уже стал получать четверки.

 

Скорее, жизнь меня научила. А институт дал мне знания, потому что за это время я прочитал не только Маркса, Энгельса и Ленина, я прочитал работы Канта, Фейербаха, Адама Смита, Фурье… Я много читал.

 

Расскажу cлучай: мне на экзамене по новейшей истории достался выход Турции из первой мировой войны в перовм вопросе, а второй вопрос я вообще не знал. И я схитрил: прежде чем рассказывать про выход Турции из войны, я очень логично построив ответ, стал рассказывать про её участие всё, что помнил с прошлого экзамена. И я ему всё рассказал, что в прошлом году рассказывал и то, что друзья передо мной отвечали. Он послушал, сказал, что второй вопрос рассказывать не надо, поставил мне «пять» и отпустил. Повезло.